Международная Академия исследований будущего (IFRA)
Российское отделение — Академия прогнозирования
Рус | Eng
 
Об академии|Наука и искусство прогнозирования|Книги и публикации|Контактная информация
Главная страница    Наука и искусство прогнозирования

Обитаемый остров Россия. Попытка к бегству. Часть 1

 

Финам.FM, Будущее где-то рядом 07/08/2009 20:05

В гостях:

 

Борис Межуев, заместитель главного редактора "Русского журнала"; Сергей Черняховский, д.полит.н., профессор МНЭПУ

НЕКЛЕССА: Тема сегодняшней беседы «Обитаемый остров Россия. Попытка к бегству». Гости в студии: философ Борис Межуев, заместитель главного редактора «Русского журнала». Добрый вечер, Борис Вадимович.

МЕЖУЕВ: Добрый вечер.

НЕКЛЕССА: И Сергей Черняховский, доктор политических наук, профессор Международного независимого эколого-политологического университета. Добрый вечер, Сергей Феликсович.

ЧЕРНЯХОВСКИЙ: Добрый вечер.

НЕКЛЕССА: К беседе можете присоединиться также вы, господа радиослушатели, если позвоните по телефону 730-73-70. Вы попадёте в студию, в прямой эфир. Или воспользуйтесь услугами сайта finam.fm, где тоже можно слушать живой звук, задавать вопросы, правда, уже в письменном виде, формулировать суждения или реплики.

Итак, «Обитаемый остров Россия. Попытка к бегству». Я вижу в данной теме два пересекающихся вектора рассуждений: судьба России и обществознание будущего, скрепленные контекстом творчества братьев Стругацких. Так что разговор сегодня пойдет о стране, о власти, о поведении человека в особых обстоятельствах. И еще – о специфической футурологии художественного текста.

Мой первый вопрос гостям: господа, как вам кажется, проблематика, которая представлена в мирах, созданных Стругацкими – это прошлое, настоящее или будущее России, да и всей человеческой вселенной? Начнём, пожалуй, вот с такого, возможно, несколько провокационного вопроса.

МЕЖУЕВ: Вы знаете, это очень правильный вопрос, потому что, наверное, произведения Стругацких – в особенности те, которые вошли в название передачи: повести «Обитаемый остров» и «Попытка к бегству», особенно «Обитаемый остров» – это произведения, в которых прошлое весьма тесно переплетается с настоящим и будущим. То есть прошлое, которое угадывается в «Острове», – это наше советское прошлое, 60-70-е годы XX века. Настоящее – нынешнее настоящее, которое легко опознаётся в сюжете книги. И, безусловно, это будущее, будущее всего человечества. Начнем о прошлом.

Братья Стругацкие приступили к написанию «Острова» в 1967-м году, повесть вышла отдельным изданием в 1971-м, и вот это время – рубеж 60-70-х годов – очень важное. Может, это один из самых важных и травматических переломов всей истории XX столетия. Тот период, когда люди по весьма таинственной причине – и Стругацкие дают нам возможность разобраться, в чем заключалась эта причина – вдруг перестали верить в прогресс. Это время, когда прогресс перестал быть религией миллионов.

НЕКЛЕССА: Согласен, Борис, в мире в те годы действительно совершался колоссальный социокультурный и даже исторический перелом. Сложный перелом. Многие политологи и общественные деятели серьезно отнеслись к происходившим переменам, расценив их, правда, иначе, чем это делаете вы: к примеру, как «метаморфозу мировой истории», по сути заложившую основы глобальной революции. Но проблема России-СССР была в ином: она попросту пропустила, «прогуляла» судьбоносный период, будучи занята собственными неурядицами, связанными с императивами транзита власти, ее удержания в стране и за околицей.

И если уж наша беседа началась с исторического зачина… Вот вы упомянули 1967-й год – кстати, год подковерного политического переворота в СССР, связанного с устранением из власти группировки Шелепина: события, серьезно повлиявшего на будущность страны. Сдерживание нетерпения истории проявилось вскоре в виде доктрины «ограниченного суверенитета». А затем пришла пора брежневского застоя… Но, соглашусь, ощущение цивилизационного транзита у столь чутких людей, как писатели, к тому же фантасты – т.е. люди с «нелимитированным» воображением, вполне наличествовало. В отличие от постепенно окостеневавшего общества, где формировалось прямо противоположное мироощущение, получившее упомянутую этикетку – «застой». (Отмечу «в скобках», тогда же – в переломном 1968-ом, предтеча Стругацких Иван Ефремов публикует свою версию фантастической антиутопии: «Час быка».)

Что же касается прогресса, то серьезно усомнились в нем раньше – пожалуй, еще в конце XIX века, а кое-кто и до этого. На рубеже XX столетия появляются первые антиутопии, психологический же перелом происходит в ходе и по окончании мировых войн, особенно последней, когда возникло, к примеру, такое понятие, как «теология после Освенцима». Но вот как раз шестидесятые годы в России и мире были временем относительного благоденствия, островком социального оптимизма, Или, быть может, его последней волной: десятилетием торжества индустриальной культуры, выразившегося в выходе в космос (Гагарин) – в начале десятилетия, и полетом на Луну (Армстронг) – в его конце. Однако приоткрывавшиеся горизонты имели, согласен, иную окраску.

МЕЖУЕВ: Мне кажется, Стругацкие даже предвосхитили этот перелом, он у них ощущается уже в повестях шестидесятых годов, когда разочарование в прогрессе выглядело бы абсолютным нонсенсом для большей части современников. Они это почувствовали раньше других. На эту тему есть, в общем-то, хорошая книжка двух американских эмигрантов Петра Вайля и Александра Гениса «60-е. Мир советского человека», посвящённая перелому 60-70-х годов. Когда фантастика из научной становится преимущественно социальной, когда интеллигенция в семидесятые годы обращается к традиции, когда оказывается возможен феномен Тарковского с его внутренним разрывом с прогрессизмом, столь явственно видным в «Солярисе»...

НЕКЛЕССА: Вижу, Борис, вы согласны, что траектория СССР в те годы – это не тот контркультурный, постиндустриальный сдвиг, который происходил на планете: переход от «инженерной» культуры к «цифровой», от организации административной, иерархичной к сетевой и динамичной ее формуле. И от линейного – или, как вы сказали, «прогрессистского» социального горизонта – к обществу сложному, дисперсному, глобальному. То есть совершался тектонический сдвиг, который, в числе прочих произведенных им трансформаций, заместил во многих умах коммунистическую и шире – просвещенческую перспективу иной прописью будущего. Изменения же в Советском Союзе, откликаясь на эманации мирового переворота, «предвосхитили» дух перемен только в том смысле и лишь потому, что страна переживала собственное обновление. Но было оно все-таки иного рода – генетически связанным с ХХ съездом, возможностью жить, говорить, писать, снимать кинофильмы несколько свободнее, чем до того.

Социальный оптимизм, даже чрезмерный, присутствовал тогда – в «шестидесятые годы» – в народе. Отразился он в программе КПСС, абсолютно демагогически объявившей задачу построения коммунизма близкой к завершению, но это, конечно, влияло на настроения. Плюс образ научно-технической революции, и опять-таки связанный с нею энтузиазм, поднявший на щит образ «физика», специфическое очарование НТР (отраженное у Стругацких в «Понедельнике..») в лишенной многих других удовольствий среде. И только. Но определенные подвижки имели место.

Ну, а более глубокий анализ дел и перспектив – поразивший вскоре страну ступор, дух и пафос борьбы с инакомыслием, включая аресты писателей с их последующим осуждением, опыт бронзовения семидесятых – все это давало повод уже для иных обобщений и чувств. Иллюзии романтически и ностальгически окрашенного мира «комиссаров в пыльных шлемах», равно как позолоченного десятилетия социализма «на развилке» и с «почти человеческим лицом» развеивались, замещаясь более реальным обличьем (т.е. в массовом сознании действительно распадалась одна из формул прогресса). Кстати, после выхода «Обитаемого острова» вплоть до перестройки ни одной книги Стругацких в СССР издано не было, лишь публикации в журналах и сборниках.

ЧЕРНЯХОВСКИЙ: Я прошу прощения. Мне, честно говоря, кажется, что... другой бы я дал ответ. Во-первых, на мой взгляд, Стругацкие в основном – хотя эта точка зрения и распространена сейчас – писали не о современном им мире, а про возможные, вызревающие тенденции. Причём, поливариантные.

Во-вторых, вот вы спросили: это прошлое, настоящее или будущее? Там два варианта миров – миры, скажем так, утопии, и миры – антиутопии. Миры светлые и миры тёмные. И в этом отношении тёмные миры – это, скорее, наши, сегодняшние. И наше ближайшее будущее. А что касается светлых миров, хотелось бы, чтобы они были нашим перспективным будущим.

Но здесь, как мне думается, возникает вопрос выбора. Что выберет общество и Россия? Если говорить о России, выберет ли она движение, которое так или иначе намечалось в шестидесятые годы, или изберет ту динамику, которую мы наблюдаем последние двадцать лет? То есть в известной мере, книги Стругацких и о проблеме выбора. Их темные миры (Саракш, «Град обреченный», «Улитка на склоне», планета Надежда из «Жука в муравейнике») – миры, испугавшиеся будущего и вставшие на путь умирания, бесконечного повторения пройденного.

МЕЖУЕВ: Пожалуй, я еще скажу о том, как вижу повесть «Обитаемый остров», про которую много спорят в этом году в связи с выходом фильма Фёдора Бондарчука. Это, собственно, книга о том, как шестидесятые годы увидели себя в семидесятых. Герой повести Максим – конечно, выходец из мира Полдня, этого своеобразного продолжения шестидесятых годов Советского Союза в будущее. И вот он попадает в другой мир и постепенно обнаруживает собственный мир в этой, вроде бы радикально чуждой и непонятной ему реальности. И мы вместе с ним видим его глазами ту же самую реальность, только уже другого времени, другой эпохи. Мир Советского Союза, но на совершенно ином, переломном этапе в безрадостном, лишенном идеалов и будущего обличии. Это СССР, потерявший будущее.

На самом деле, как известно, цикл о Мире Полдня – незакончен. Кстати говоря, часто в фантастике повторяется такой прием: самый известный пример – «Планета обезьян» Пьера Буля – когда кто-то попадает на планету и видит там совершенно другой мир, а потом понимает, что это его собственный мир. Фактически «Обитаемый остров» – незаконченное повествование о том же самом. Мы знаем, что братья Стругацкие собирались завершить цикл романом «Белый ферзь».

На планете Саракш существует Островная империя, совершенно непонятная и, в общем, не раскрытая до конца в «Обитаемом острове». И конец должен быть тот, что эта Островная империя и есть реальный мир, в котором возможен Мир Полдня. Только уже существующий не по принципу равенства, как в придуманной Стругацкими утопии, но по принципу жёсткой сегрегации тех людей, чей предел ограничивается чувственными удовольствиями, и тех, которые занимаются творчеством.

НЕКЛЕССА: «Это общество будет демократичным, благоденствующим, в нем все будут иметь по три раба».

МЕЖУЕВ: Да, да, да. Это и есть то самое общество «реального коммунизма», фантастическим отображением которого является мир, откуда приехал Максим.

ЧЕРНЯХОВСКИЙ: Прощу прощения. Я и здесь хотел бы возразить. Хотя признаю право на существование такой точки зрения. Однако гипотеза о том, что в «Обитаемом Острове» Стругацкие пародийно описывали современный им Советский Союз, мне представляется уж очень произвольной. Ну, ничего там нет, что действительно выглядело бы как аналогия с СССР. Тем более в середине шестидесятых, когда до пресловутого застоя было еще далеко. Это как раз время оптимизма. Время надежды. Когда я впервые прочитал «Обитаемый остров», а прочитал я его в начале семидесятых, ну никаких мыслей у меня не было, что это про то наше время. Я видел там совсем другие проблемы. Думаю, что разные люди, действительно, видели разные проблемы. Но вот сравнение Страны Отцов и советского общества эпохи застоя, мне кажется очень поверхностным. Потому что отсутствовали многие их тех явлений, которые характерны для Страны Отцов.

Скажем, анонимная власть… Это же ни в коем случае не Советский Союз. А ремарка «эта страна была когда-то значительно обширнее», но затем распалась и стала вести бои на окраинах сохранённой территории с собственными бывшими провинциями – где здесь СССР шестидесятых? Это прямо про сегодня. В середине шестидесятых – да и в семидесятые – СССР если где-то и вел бои, то не оборонительные на отделившихся окраинах, а наступательные, вдали от собственной территории: во Вьетнаме. Африке, Латинской Америке.

В Стране Отцов публичный компонент политической повседневности – гвардия, ведущая операции не только на границах, но и в городах, причем открыто, не стесняясь. То есть перед нами военно-полицейская диктатура. СССР времен написания повести можно считать чем угодно, но только не военной и не полицейской диктатурой. По улицам городов не только не носились армейские элитные подразделения, но и милиция, как правило, не носила оружия. Мирная страна, мирная жизнь…

В общем, не был «Остров» антисоветской антиутопией. Распространившаяся в известных обстоятельствах трактовка мира «Обитаемого острова» как злой пародии на СССР сама по себе требует особого склада ума, особого отношения к тогдашней действительности. Отношения специфического, включающего два непременных компонента: злобу и неприязнь к тому обществу. И еще – готовность в любом описании отрицательного начала видеть намек на отторгаемую действительность. То есть это тип сознания, предрасположенный в той современности видеть темные пятна и при этом быть уверенным, что остальные тоже разделяют эту неприязнь к советской действительности, замаскированное издевательство над ней.

Это как раз те, кто сущностно не принимал будущего, если оно связано с напряжением и созиданием. Как раз такая категория людей показана Стругацкими в «Хищных вещах века»: стремящихся жить без движения, в покое и наслаждении. Забылся в электронно-наркотическом сне, и никакого будущего не нужно. А само оно не приходит, будущее нужно создавать. Поэтому-то, мне кажется, что Стругацкие задают определённую развилку: что будет, если общество не пойдёт вперед. Как и во многих других своих «тёмных», скажем так, произведениях.

НЕКЛЕССА: Позвольте сделать два дополнения к сказанному вами. По-моему, у Стругацких было некое особое, едва ли не провиденциальное чутьё или, если не будет звучать слишком пафосно – определённый дар ясновидения. Достаточно вспомнить аллюзии, возникавшие postfactumпри сравнении, к примеру, повести «Пикник на обочине» либо фильма «Сталкер» (несмотря на их существенные различия) с темами и образами чернобыльской катастрофы. Подобные соответствия можно найти и в других произведениях братьев-писателей, включая, конечно же, «Обитаемый остров». Об этом, думаю, сегодня еще поговорим.

Упомяну более прозаичный факт: роль цензуры, парадоксальным образом сыгравшей в данном случае позитивную роль. Цензура принуждала развивать потенции эзопова языка и тем самым расшивала одномерность политологических схем. Например, список замечаний по поводу первоначальной редакции «Обитаемого острова», которые сделали соответствующие органы, редакции и издательства (по свидетельству Бориса Стругацкого авторами было внесено 980 изменений!), включал такие позиции, как «подчеркнуть наличие социального неравенства в Стране Отцов», «затуманить социальное устройство» и даже «чем меньше аналогий с СССР, тем лучше» (цитирую по памяти). Социальный строй на Саракше, становясь неопределенным, обретал многозначность.

И знаете, мне кажется, этим они оказали услугу братьям. Кстати, ряд внесенных в текст изменений в нем остались, когда появилась возможность опубликовать бесцензурное издание. Сказанное, конечно, не означает, что я сторонник цензуры, просто так уж легли карты. Повесть контаминировавшая черты антисоветской антиутопии и карикатурно-мрачного капиталистического строя с элементами фашизации – своего рода «Железной пяты», оказалась в итоге «письмом в бутылке», брошенным в будущее.

Вспоминается, кстати, прозорливое замечание Льва Троцкого, размышлявшего над проблемой «возникновения нового эксплуататорского класса из бонапартистской и фашистской бюрократии». Мысль была высказана в одной из последних работ, написанных после подписания пакта Молотова-Риббентропа и начала Второй мировой войны: «СССР минус социальные основы, заложенные Октябрьской революцией, это и будет фашистский режим». Именно эклектика, образовавшая социальный коктейль, соединение антисоветской и антикапиталистической критики «в одном флаконе» предопределили актуальность «Обитаемого острова» в наши дни.

В этом смысле здесь действительно были заложены элементы «политологии будущего», о чем, думаю, мы и поговорим после короткой паузы.

НЕКЛЕССА: У микрофона Александр Неклесса. Гости в студии: философ Борис Межуев и политолог Сергей Черняховский. Тема сегодняшнего разговора: «Обитаемый остров Россия. Попытка к бегству». Мы прервали беседу, введя в разговор тему «политологии будущего».

Господа, помните знаменитую работу Вадима Цымбурского «Остров Россия»? Тезис этот довольно древний. Понимание Московского княжества как острова спасения в бурных водах моря житейского восходит едва ли не ко временам после падения Византии, т.е. к концу XV, началу XVI веков. Именно тогда начало формироваться восприятие и, главное, самоощущение России как особой культурной общности, наделенной необычной судьбой.

Но своеобразие данного «острова» проявлялось также в перманентных попытках перемены участи: проведении радикальных – именно радикальных – реформ и их неудачах. Так еще в царской России это были не только знаменитые петровские реформы или реформы 1861-63 годов. Затем эстафету приняла советская реформация, причем в нескольких ипостасях, плюс нынешний почти двадцатилетний цикл преобразований со своими версиями прохождения сквозь историческую горловину. И, наконец, замаячила перспектива нового поворота, обозначенного сегодня симптомами системного кризиса.

По-моему, у Стругацких с их идеей прогрессорства был внятный интерес к данной проблематике. И ее определенному прочтению. Как реализовать «попытку бегства» из исторического тупика? Каким образом вырваться из преследующих население кровавых кошмаров? Из вязкой социальной тины, под тем или иным предлогом обращающей большинство жителей страны в грязь под ногами очередной обоймы «элиты»?

Писатели демонстрируют несколько образцов политической философии и моделей поведения личности, столкнувшейся с социальным злом. Это «человек, который наблюдает» – дон Румата. «Человек, который следует эволюционным путём» – Странник. «Человека, который действует революционно» – Максим. Действует, перманентно пребывая в экстремальных обстоятельствах, способствующих между тем постижению окружающего мира. Есть, впрочем, у братьев Стругацких еще одна модель, представленная фигурой Саула и его «попыткой к бегству» – этой поразительной версией эмиграции и одновременно «выпадения из истории». Реальный же спектр поведения в подобных обстоятельствах еще шире.

Возможно, «политология Стругацких» в значительной мере все еще остается «размышлениями о будущем». И речь идёт не столько о прошлой или современной России, но о грядущем мире, демонстрирующим свою изнанку («массаракш»). Специфика подобной политологии не в противопоставлении прошлого и будущего, но в их открытом столкновении, когда распадается связь времен. История же пребывает в смущении, смещении своей логики и нечестивом смешении – калейдоскопе культур и времен, ведущим к неоархаизации социума. Или, по выражению Ивана Ефремова, «взрыве безнравственности», за которым последует «величайшая катастрофа в истории».

Так что созданные писателями образы внеземных миров могут являться эскизами и сценариями наиболее мрачных аспектов земной футурологии. Таких, как, например, единение политической и мафиозной власти, сливающихся с анонимной безликостью спецслужб. Либо расползание по планете мирового андеграунда, его выход на поверхность в двусмысленном конкубинате с «большим социумом»; умножение «территорий смерти» с их перманентными военными конфликтами; объединение мейнстрима и маргиналов, элиты и люмпенов, гламура и помойки. В общем, разного рода версий сокрушения цивилизации, культурного коллапса и антропологической катастрофы…

ЧЕРНЯХОВСКИЙ: Конечно. И мне хотелось бы отметить, что повесть и вообще творчество Стругацких – это непосредственно не про Россию как таковую.

НЕКЛЕССА: И про Россию, и не про Россию.

Так реакция на фильм «Обитаемый остров», по-моему, связана не столько с его художественными достоинствами (на мой взгляд, сомнительными), сколько именно с возникающими по ходу действа аллюзиями – совпадениями с нынешним состоянием общества. Что, кстати, было заметно по реакции зала. Да и у режиссера эти аналогии весьма образно прорвались во время пресс-конференции, сколь потом он от них ни открещивался.

А, кстати, интересно, как будет воспринят предполагающийся к выходу в этом же году фильм Алексея Германа, снятый по другой повести братьев Стругацких: «Трудно быть богом»? Наверное, политическая острота и соответствующий резонанс будут все-таки ниже. Во-первых, из-за влияния более высокого, судя по отрывкам и прогонам, художественного уровня, который переведет разговор в иную, кинематографическую плоскость. Но главным образом, вследствие другой философской композиции сценария и лежащей в его основе повести.

ЧЕРНЯХОВСКИЙ: Дело в том, что именно означало то, что мы сейчас называем «Россия» для людей пятидесятых-шестидесятых годов. Это пространство рывка в будущее, глобального эксперимента. Поэтому для них судьба России – судьба прорыва, и соответственно – судьба мира. Стругацких волнует и то, и другое. Я согласен с последним вашим замечанием, что это ещё не сегодняшний день – нет ещё анонимной власти, хотя, намёки есть. Но, возможно, это то, что ещё предстоит.

НЕКЛЕССА: Я бы отметил не только такие яркие черты, как анонимность, но кроме того специфический характер оргструктуры правления и ротации ее лидеров: неопределенность статуса, дискрециональность возможностей, несовпадение публичной и реальной иерархий. Иначе говоря, формальная должность и положение во власти – не одно и то же в политической системе Страны Неизвестных Отцов. Более того, даже во внутреннем круге реальной власти действуют особые регламенты «по понятиям». Вы наверняка помните, что имена-ячейки – это своего рода «звания» или, точнее, «посвящения»: Папа, Тесть, Свёкор, Умник и так далее. Включая, между прочим, Странника. Иначе говоря, эти оболочки – суть «роли», которые исполняют сменяющиеся (или сменяемые) персонажи, параллельно существующие в других обличиях и должностях.

МЕЖУЕВ: Принцип мафии просто.

НЕКЛЕССА: Почти, но с определенными модификациями: не просто анонимностью или, скажем, коррупцией власти, но разведением публичной сценографии – практикабля политического мейнстрима с «чисто конкретным руководством», что отражает иную топологию госуправления – деятельную комбинаторику «власти тайной». То есть нам представлена ситуация полного извращения прежней политической культуры – как патриархальной организации правления, так и рациональной бюрократии, – ее замещения не только маргинальной по своей сути, пусть и изощренной уголовщиной, но также практикой секретных сообществ. Трансформация, в полноте своей бытующая пока что в основном на страницах комиксов и фильмов категории «В».

МЕЖУЕВ: Конечно, существуют очевидные параллели Страны Отцов с постимперской ситуацией, в частности, с нашей нынешней тоже.

Действительно, очень много схожих вещей, включая какие-то отделившиеся от империи территории, с которыми Страна Отцов периодически ведет войну. Но, мне кажется, произведения Стругацких во многом являются и мощным самосбывающимся пророчеством. Пророчеством, которое сбывается в значительной степени благодаря самому пророчеству. Стругацкие находятся у истоков весьма специфического реформаторского типа сознания. Они сделали возможным восприятие реформатором себя в качестве представителя иной, внешней по отношению к тому месту, которое реформируют, силы. В качестве чужестранцев для той страны, которую взялись реформировать.

Это сознание возникло в их произведениях, когда, наверное, у рядовых советских интеллигентов вряд ли было восприятие, условно говоря, Америки как какого-то внешнего контура для проведения реформ. И я прочёл весь цикл Стругацких в 1994-м году. Кое-что я и в детстве читал, но в 94-м году я прочитал системно и ощутил это неожиданное сближение текста с нынешней ситуацией. Не только обнаруживая сходство Страны Отцов и России того времени, но вот с удивлением обнаруживая самих себя и свою страну в новой ситуации, когда мы можем посмотреть на себя извне. Ведь это и есть главный мессидж фантастов, который они пытались донести до читателя: «Поглядите на коммунизм, на Землю, на Советский Союз извне».

То есть в тот момент, когда читатели, цензоры и все остальные ещё рассуждали на тему «а стоит ли Советскому Союзу экспансировать коммунизм в другие страны?», Стругацкие впервые задались вопросом: можно ли рассмотреть себя не в качестве субъекта экспансии, а в качестве ее объекта, в качестве реципиента каких-то чужих внешних благодеяний?

НЕКЛЕССА: А может, просто пиджачок был узковат?

МЕЖУЕВ: Чей?

НЕКЛЕССА: Той меры дозволенности, политической допустимости конструкции, которую Стругацкие могли выстраивать в виде «Мира Полудня». Они ведь представили в своих произведениях, особенно ранней поры, некую версию – наряду с «ефремовской» – коммунистического общества, что было на тот момент актуально и востребовано в связи с публикацией в 1961-ом году программы его построения за двадцать лет (без малого нынешний возраст новой России-РФ). Но даже в художественных проекциях данного мира братья видели массу острых углов. И если бы писатели начали сложные, подчас неясные, невнятные проблемы вскрывать в рамках формируемого ими образа коммунистического общества – что они, впрочем, частично и делали, но именно частично, до какой-то границы – то возможность представлять эти размышления публично (публиковать их) серьезно бы для них сократились.

Братья Стругацкие нашли остроумный выход: решили переносить проблемы социального строительства на внешние территории – в «дальний космос», тем более что космонавтика стала на время «советским брендом». В психологии это называется эскапизм (в данном случае достояние не столько Стругацких, сколько производное перверзивного уклонения власти от объективного анализа реальности). Получился интересный интеллектуальный и социологический эксперимент: каждый из описанных миров-планет оказался экспериментальной площадкой некой проблемы и модели поведения. Собственно транзит из обычных условий в иные этои есть фантастика. В итоге образовался любопытный реестр моделей поведения и методов социального строительства, а заодно рельефных, отрефлектированных социоконструкций, более-менее свободных от внимания цензорского ока. Они же прописывались не в СССР и даже не на Земле.

Я уже перечислял типы поведения Саула, Руматы, Странника, Максима. Игра воображения – то есть фантазия – творит порой чудеса, позволяя выстраивать произвольные, гипотетические ситуации, расписывать сложные сценарии... Сегодня, кстати, многое из этого хозяйства включено в инструментарий практической прогностики (к примеру, в форсайт). И если у истории нет альтернативного прошлого, то у будущего – сплошные альтернативы. Крах СССР был связан, в том числе, с запретом на обсуждение подобных альтернатив. С табуированием серьезных дискуссий о будущем вообще. План же официального будущего, при всей его очевидной нелепости, был раз и навсегда прописан и обсуждению, фактически, не подлежал. Тем более, серьезному. И критическому. В результате, если воспользоваться метким выражением Вепря – страна «выпала из истории».

Но оставалась, между тем, лазейка… Писатели воспользовались ею, совершив сначала собственную «попытку к бегству» из лагеря реального социализма (подобно Саулу, бежавшему из ГУЛАГа – так было в первой, не прошедшей цензуру версии повести) в мир оптимистических утопий и героических приключений. Возвратившись, однако, со временем в ситуацию «немой борьбы» социальных концепций и неудобных размышлений о будущем. Во многом именно поэтому Стругацкие нам сегодня интересны, а не фантастикой ради фантастики, «которую АБС терпеть не могли». Те же произведения братьев, где прогностическая диалектика Мира Полудня отсутствует – сегодня ушли в прошлое. И это не только, к примеру, проходной «Отель “У погибшего альпиниста”», но и популярнейший в свое время «Понедельник начинается в субботу».

Кроме того, мы можем сравнить эффективность различных типов поведения в мире «неприятных лиц». Вот, например, Румата – это ведь своего рода современный Гамлет. То есть человек, лишённый возможности действовать, но размышляющей над этой проблемой: почему, собственно, он дезактивирован и правильна ли такая политика? Но когда Антон-Румата переходит к прямому действию, то переходит не потому, что пришёл к соответствующему выводу путем размышлений – просто, как и Гамлета, его подстегнули навалившиеся обстоятельства… Однако же заметно большее внимание в российской публицистике 2009 года вызвали модели поведения Странника и Максима.

Сикорски-Странник на протяжении ряда лет реализует «эволюционный» проект развития Страны Отцов. Что же в это время происходит с ее населением? Деградация, духовная гибель под «излучателями». И противоположная позиция Максима Каммерера, чья правда заключается в том, что, возможно, лет, этак, через пятьдесят Сикорски (он долгожитель) сможет решить проблемы с инфляцией и прочими неурядицами, но для кого он их решит? Ведь, по-видимому, число тех, кто утратил разум в результате «лучевого окормления» («тоске по истине», скажем так), впав в определённую форму наркозависимости, будет лишь возрастать от уже достигнутых 20%. А число «выродков» сокращаться. И даже если предположить, что со временем инфляция станет, наконец-то, нулевой и будут созданы условия для отлаженного функционирования «островка» империи, вполне вероятно, что, отключив излучатели, Странник столкнется со 100% озверевших, обезумевших («лучевое голодание») или угасших людей...

МЕЖУЕВ: Конечно, Стругацкие сильны своим открытым финалом. В тех повестях, где он имеется, а он имеется не везде. Но в финале «Острова» вопрос и в самом деле стоит ребром, мы выступаем за немедленное разрушение тирании, либо мы выступаем за медленное, вдумчивое, постепенное реформирование. Мы как раз понимаем тот контекст, в который попало это произведение в ситуации возникающего диссидентского движения.

ЧЕРНЯХОВСКИЙ: Все же Стругацкие начинают как безусловные романтики и социальные оптимисты. Кстати, напомню о юбилее их творчества, приходящегося на 2009 год – пятидесятилетие первой книги, написанной в соавторстве: повести «Страна багровых туч», вышедшей в 1959-ом году и описывающей утро победившего коммунизма. Затем следуют «Путь на Амальтею», «Стажеры» – и все это про альтернативные «девяностые годы ХХ века». Но уже здесь писатели натыкаются (в «Стажерах») – на ряд проблем, связанных с неоднозначностью развития, с тем, что наряду с людьми будущего будут существовать люди и архетипы прошлого.

В «Полдне», с одной стороны, Стругацкие делают рывок. Перенося своих героев из противоречивого ближайшего будущего в будущее далекое и развитое. И художественно выстраивают его в виде полной, едва ли не структурной аналогии «Программе КПСС». Они рисуют светлый мир совершенства, но затем погружаются в детали. И оказывается, что здесь шаг за шагом обнаруживаются проблемы: «Далекая Радуга» – в отношениях с природой и, отчасти, – с людьми. «Трудно быть богом» – встреча с иными мирами и вопрос, что делать, если те оказываются на века отставшими от земного человечества.

Возникает дилемма: прогресс ускорять вроде бы надо, но как его ускорить, чтобы не разрушать, а создавать? Или посланник великой цивилизации видит, что в стране вызревает фашистский мятеж, взывает к Центру и коллегам: опасность, пора вмешиваться, а в ответ: «Все нормально. Обычные процессы очищения» – это же чуть ли не в чистом виде описание, к примеру, ситуации в Венгрии в 1956-ом году. Вырисовывается новый уровень проблемы: вот достигли почти всемогущества, а как быть с остальными? Оставить в нынешнем положении – сердце болит, вперед тащить – неизвестно как. Проблемы переносятся в будущее: построим коммунизм, выйдем в космос… и увидим себя в своем вчерашнем обличье. Что делать?

«Хищные вещи века» – это о том, готовы ли мы идти в будущее, и что мешает движению. А следом встают проблемы в самом Мире Полдня: «Жук в муравейнике», «Волны гасят ветер». И возникает вопрос: так идти или нет? И в «темных романах» авторы показывают, что будет, если испугаться: мир без движения, мир загнивания. А если, как случалось после прежних революций – не «на Венеру», а «в Термидор»? Если победит не что ведет вперед, а что не желает развития? Если победят хищные вещи века? Тогда реализуется Мир Отцов и другие Миры, описанные Стругацкими в антиутопиях-предупреждениях. Миры, не прорвавшиеся к Полудню. Или не пошедшие к нему.

Если двигаться не вверх, а вбок, происходит движение по кругу: раз за разом, цикл за циклом. И те, кто страшится восхождения и созидания, кто разрушает без созидания и свергает без утверждения, обречены на проклятье. Они отягощены злом. Они будут повторять совершенные ошибки и не способны сделать выводы из них. «Град обреченный» это мир, который развивается «не вверх, а вбок». Мир между обрывом и скалой. И когда вместо того, чтобы при возникшем шансе устремиться вверх, он пытается удержать прошлое, герои убеждаются: их история – движение без развития. И оказываются отброшены к началу своей жизни, чтобы вновь попытаться что-либо изменить уже в новом цикле.

Достоинство же фильма «Обитаемый Остров» – то, что действие отнесено в мир, близкий по внешним чертам не шестидесятым или более ранним годам, а сегодняшнему дню. Это позволило оторваться от банальной аналогии с брежневским СССР. И намекнуть, что Стругацкие угадали черты того, что может прийти на смену современному им обществу, если оно свернет со своего пути.

НЕКЛЕССА: Давайте продолжим обсуждение темы после краткого выпуска новостей.

НЕКЛЕССА: У микрофона Александр Неклесса. Тема беседы: «Обитаемый остров Россия. Попытка к бегству». Мы обсуждаем проблемы связанные с Россией, властью, поведением человека в сложных обстоятельствах, и все это – в связи с творчеством братьев Стругацких, рассматривая их как своего рода футурологов, как людей, которые в 60-е, 70-е, 80-е годы опознавали и препарировали проблемы, часть которых оказалась актуальной сегодня, в XXI веке. А триггером разговора послужил выход фильма «Обитаемый остров» Федора Бондарчука, ну и, возможно, грядущий – надеюсь не в слишком отдаленном будущем – релиз фильма «Трудно быть богом» Алексея Германа. Гости в студии: Борис Межуев, заместитель главного редактора «Русского журнала» и Сергей Черняховский, заведующий кафедрой общей политологии Международного независимого эколого-политологического университета.

Господа, перед перерывом были упомянуты модели поведения Сикорски и Каммерера в «Обитаемом острове» братьев Стругацких. Одна модель – инерционная, ориентирована на эволюционное развитие ситуации, другая – нелинейная, строилась иным, одновременно более простым и более сложным образом.

С одной стороны, Максим – еще не нашедший себя юноша, занимающийся не слишком престижным ГСП и случайно заброшенный в мир, совершенно ему незнакомый. Однако по мере прохождения сквозь чреду своего рода инициаций, он, шаг за шагом постигает ситуацию, стремительно развиваясь. И в итоге приходит к выводу, прямо противоположному политике Странника. Дилемма ситуации: выбор между удержанием основ цивилизации, надеждой на социальную стабилизацию с перспективой эволюционного развития, но все это – ценой запрета на независимое осмысление бытия, ценой извращения жизни, гибели многих и многих душ. И противоположная позиция: отказ от политики стирания личности, что дает возможность самостоятельного мышления и действий, но одновременно – ведет к социальному взрыву, многочисленным жертвам, серьезному осложнению ситуации. Почти библейская проблема, связанная с реализацией свободы выбора ценой эдемского благолепия.

Хочу, кстати, спросить вас, в какой степени следует противопоставлять эти точки зрения? И правильно ли их противопоставлять вообще? Иначе говоря, насколько совершенен сам принцип «однопартийной» политики и насколько оправдано право на «существование оппозиции»? Можно ли данные позиции рассматривать как комплементарные стили поведения наподобие стратегии головного мозга, основанной на перманентном диалоге двух его асимметричных полушарий? И как раз в умном синтезе действий Максима и Странника обнаружить оптимальный маршрут к разрешению сложной, комплексной ситуации?

МЕЖУЕВ: Я бы задал вот какой вопрос: а каковы цели Странника? Насколько можем мы знать об этом, а уж тем более в какой мере могут знать жители Страны Отцов? Насколько его цели благородны? Ведь это тот самый вопрос, который Странник задаёт в «Жуке в муравейнике»: а как другие, более развитые цивилизации воздействуют на Землю? Почему мы уверены в доброжелательности Странника и почему должны ему верить? Почему должны верить, что его политика по отношению к планете, которая досталась ему в пользование, проникнута заботой о ее жителях? Тем более что, даже если поверить, издержки его деятельности, действительно, очень и очень значительны.

НЕКЛЕССА: По-видимому, могут быть различные подходы к анализу художественной ситуации. Можно исходить из прочтения, которое предлагается замыслом самих авторов. А можем рассматривать текст как автономное явление, существующее независимо от создателей, полагая, что их сознание является инструментом со-творения opus’а наряду, скажем, с культурным стилем либо идейным комплексом эпохи. Можем погрузиться глубже – разбирая культурный контекст и подтекст творений, имеющие самостоятельную ценность и картографию. Или прибегнуть к герменевтическим толкованиям произведения. У талантливого артефакта культуры обнаруживается множество интеллектуальных и социальных ассоциаций…

Что касается Экселенца, то это не рядовой прогрессор, он «человеком многоопытный, да и отсутствием воображения не страдал». Его фигура многогранна и может быть прочитана различным образом в зависимости от избранных ценностных оснований и стратегии рассуждения. Так, если следовать хронологии «мира Стругацких», еще до миссии на Саракше Рудольф Сикорски является одним из наиболее влиятельных людей на своей планете, будучи одновременно членом Мирового совета и шефом КОМКОНа-2 (т.е. он не только прогрессор, но еще политик и контрразведчик). Что, кстати, объективно делает его миссию более загадочной, нежели осознавалось авторами. Не случайно Совет галактической безопасности объявляет вскоре после известных событий страну Неизвестных Отцов зоной своего протектората. Впрочем, «это уже другая история».

Двусмысленность данной фигуры («прогрессор – это, прежде всего, мастер лжи») развита в бессознательных ассоциациях и аберрациях, возникающих из-за совпадения псевдонима «Странник» с аналогичным именованием кочующего племени нечеловеческой сверхцивилизации, также отмененной склонностью к вмешательству извне. А еще – усилена параллелью между одним из прозвищей ставшего со временем ведущим спецслужбистом КОМКОНа-2 Максима Каммерера – «Биг-Баг» («Большой жук») и главным источником страхов «комиссии по контролю научных достижений» («тайной полиции»): концепцией «жука в муравейнике», или в интерпретации Сикорски «хорька в курятнике».

Подсознание писателей наделяет образ руководителя службы безопасности Земли, куратора ее наиболее секретных проектов, флером амбивалентности, создавая персонаж «запуганный и сам всех запугавший», но объединивший при этом неясные страхи с прагматикой действия («синдром Сикорски»), активно воплощая собственные кошмары. Пропитываясь ими, Экселенц приходит к мысли о необходимости и оправданности практически любых крайних мер в качестве превентивных акций («доктрина нанесения первого удара»). В общем, «всякое общество, создавшее внутри себя тайную полицию, неизбежно будет убивать (время от времени) ни в чем не повинных своих граждан».

Так шаг за шагом обнаруживаются скрытые аспекты мира XXII века; «дикого мира», где проводятся «строго засекреченные маневры» и «операции (спецслужб), о которых знали буквально единицы», а «миллионы людей, принимавших… участие, даже не подозревали об этом». Следствие подобных откровений – крах благостного образа Мира Полудня, приоткрывающий читателям его изнанку: знакомый и лукавый «массаракш». Свои «тараканы» и свои «отцы» обнаруживаются на Земле.

В результате история, изложенная Стругацкими в ее «официальной версии», может быть перечитана под другим углом зрения, наполнившись иным смыслом. К примеру, сумятица событий, то и дело возникающая в произведениях писателей, может быть объяснена действиями «жуков» и «странников» некоего КОМКОНа-Х, в котором со временем проросли посеянные безблагодатной паранойей побеги. И осуществляющего операции по искоренению «запрещённых направлений исследований», «негативных версий развития» уже из постчеловеческого будущего. Причем действуя как в мире наших дней («За миллиард лет до конца света»), так и в мире XXII века, для которого загадочное племя Странников, возможно, и есть КОМКОН-3,4,5…

Эпитафия или приговор «целому мировоззрению», воплощенному в цикле о Мире Полудня-1, предполагался быть вынесенным в заключительных строках так и не написанной братьями книги «Белый ферзь» о пересмотренной версии мира XXII века: его не столько «коммунистической», сколько «гностической» модели. Иначе говоря, о своего рода Мире Полудня-2. Содержание данного замысла пересказано Борисом Стругацким лишь в самых общих чертах. Фраза же, «ради которой братья Стругацкие до последнего хотели этот роман все-таки написать», в устах жителя Солнечного круга Островной империи, подводящего итог рассказу Тора-Каммерера о его мире, звучит следующим образом: «Мир не может быть построен так, как вы мне сейчас рассказали. Такой мир может быть только придуман… до вас и без вас, а вы не догадываетесь об этом».

МЕЖУЕВ: Мне кажется, весьма важно подсознание писателя, потому что в конце «Обитаемого острова» есть мотив: «а что нам жалеть этих людей», готовых принимать Диктатуру? Тогда как лучшие люди собраны в институте Странника. Та же тема проходит в «Трудно быть богом». Интеллигенты – т.е. те люди, которых и стоит спасать – отбираются наблюдателями с Земли и вывозятся в лучшие миры. А все остальные, те, кто по выражению Странника, «всегда были готовы», они могут и посидеть под излучением.

НЕКЛЕССА: Персонажи Стругацких «не ощущают» ни уязвимости излагаемых ими позиций, ни искусственности своего мира, но испытывают смутную тревогу, чувствуя присутствие иной силы. Однако не могут ее опознать, что доводит некоторых из них фактически до паранойи. Между тем даже прямое заявление «островитянина» о придуманности Мира Полудня может иметь разные интерпретации. Очевидную, с точки зрения обыденной логики, – тривиальный статус литературного произведения/персонажа. И более глубокую – признание второго дна у писательской фантазии: наличие бессознательных авторских кодов, интегрирующих обретенный в процессе жизни и писания опыт, обращая в интерпретацию, обоснованную логикой фронесиса.

Последнее прочтение интересней и продуктивней, ибо придает вскрывшейся искусственности и ущербности «мира XXII века» статус художественной автаркии. И даже приема творческого подсознания, «вспоминающего будущее». Нереальность Мира Полудня может быть сопоставлена, к примеру, с двусмысленным бытием призраков Соляриса, а альтернативная история Земли – получить по-своему внятное объяснение. Дискретность и разноголосица фрагментов, хронологические несоответствия и другие ляпы становятся естественным отражением сновидческого характера возводимых декораций. В момент распада которых мы, просыпаясь и взрослея, обретаем шанс узреть – сквозь обильные прорехи – облик глубже познанной, но не вполне осознанной авторами реальности. И заодно, ретроспективно задуматься над вопросом об истинном субъекте сотворения Мира Полудня, его природе и целях. «...И если твое дитя ослушается тебя, сотри его с лица мира...»

Фантасты Стругацкие – свидетели времени и обитатели его горизонтов. Свидетели, которые посредством кривого зеркала иносказаний и проговорок выражали подчас больше, нежели возможно иным образом. И по мере распада искусственной картины именно несовпадения, искажения, оговорки становятся живыми, подрагивающими стрелками компаса – инструментом постижения неведомой реальности, дорога к которой пролегла сквозь картонные клочья декораций.

Ну, а кроме того констатация предела, ограниченности, даже краха утопии Стругацких наводит на определенные культурологические сопоставления… Вспоминается, скажем, пастырство Воланда из булгаковского романа «Мастер и Маргарита», где для решения экзистенциальных проблем приходится прибегать к помощи потусторонних сил, т.е., в сущности, если не инопланетных, то инобытийных – приходящих извне «странников». И эвакуация, кстати, там налицо. А повествование представляет шараду, где излагаемый автором сюжет может существенно разниться с внутренней логикой текста и скрытым (в том числе от автора) смыслом событий. Допустимым оказываются весьма различное их прочтение, равно как и радикальная переоценка. Хотя данная параллель может быть не слишком очевидна.

МЕЖУЕВ: Это абсолютно очевидно.

НЕКЛЕССА: Приведу ещё более яркий пример аналогии диалогу Максима и Странника: беседы Фауста с Мефистофелем. Речь идет все о той же проблеме оснований: что ставится во главу угла социальной конструкции? Будет ли она возведена на скале или же на песке? И тогда основой ложного благополучия, лукавого величья может, в конечном счете, оказаться вырытая лемурами могила.

МЕЖУЕВ: Мне кажется, лучший пример – Христос и Великий инквизитор в «Легенде о Великом инквизиторе» Достоевского.

ЧЕРНЯХОВСКИЙ: Но, строго говоря, это противопоставление присутствует и в «Трудно быть богом», когда Румата упоминает тех, кого он называет «стайерами с коротким дыханием», вспоминая людей, которые, не выдержав, начали действовать. И начав, привели общество к тем или иным трагедиям. Собственно говоря, из этого и вытекает проблема: а нужно ли действовать, имеем ли мы право на действие или нет? И сомнения. Странник – это Румата, получивший право на действие, это так. Максим играет роль «стайера с коротким дыханием», но в отличие от других землян, он действительно окунулся в новую ситуацию, но не знает, о чём идёт речь.

НЕКЛЕССА: Мак Сим, однако же, последовательно познаёт её – это его путешествие, тарикат, чреда ситуаций-испытаний и… очарований, инициирующих духовное развитие. Максим Каммерер представлен в начале повести, я уж не говорю о фильме, как загулявший переросток. С точки зрения литературной типологии «Обитаемый остров» это именно воспитательный «роман-путешествие». Главный его итог – обретение героем (возможно, в большей степени заслуживающим титулование «странником») самого себя.

Припомним, кстати, в этой связи эскизную трансформацию «козлика» Кандида в лесной части «Улитки на склоне».

ЧЕРНЯХОВСКИЙ: Да. В отличие от фильма в повести интересно именно то, что Максим каждый раз «восходит», и каждый раз встречается с противоположностью того, к чему стремился. Но, между прочим, я не исключаю, что противоположность заложена и в открытом финале. Потому что есть там ремарка, что после реплик Странника Максим чувствует себя раздавленным, маленьким, несчастным и слабым. Ведь в какой-то момент до него что-то доходит…, позвольте процитирую: «Я никогда так не думал, – сказал Максим. Он чувствовал себя очень несчастным, раздавленным, беспомощным, безнадежно глупым. Странник покосился на него и грустно улыбнулся, и тут Максим увидел, что никакой это не дьявол, никакой не Странник, никакое не чудовище, очень немолодой, очень добрый и очень уязвимый человек, угнетенный сознанием огромной ответственности, измученный своей омерзительной маской холодного убийцы, ужасно огорченный очередной помехой, и особенно расстроенный тем, что на этот раз помехой оказался свой же землянин...». По сути дела, схватившись за голову, Максим думает о том, «что же я натворил».

НЕКЛЕССА: Вы знаете, именно это и напоминает мне взаимоотношения Мастера и Воланда. А в определенном смысле – Фауста и Мефистофеля. Когда по-своему совершенная, но сомнительная в исходных постулатах интеллектуальная аргументация опровергается лишь сердцем. Персонажа либо читателя. У Мак Сима – его твердым несогласием с политикой Странника, сформулированным в последних строках повести, несмотря на столь красочно описанное поражение.

Изощренная аргументация способна искривить, закрыть, сломать ментальный горизонт индивида, но у личности остаётся неуязвимый для подобной аргументации союзник, различным образом определяемый как со-весть, сердце, душа. Позвольте я тоже кое-что процитирую: «Не знаю, сказал Максим. Я буду делать то, что мне прикажут знающие люди. Если понадобится, я займусь инфляцией. Если придется, буду топить субмарины... Но свою главную задачу я знаю твердо: пока я жив, здесь никому не удастся построить еще один Центр. Даже с самыми лучшими намерениями...».

И еще одно замечание: Экселенц – политик, в значительной мере управляющий ходом событий в Стране Отцов, влияющий на них, пытаясь одновременно охватить системой контроля всю планету. И как всякий политик, он зажат в тиски дьявольской альтернативы: необходимости выбора между вариантами зла, совершая или санкционируя «необратимые действия». Политику сложно различать и разделять подобную функцию (Странник) и собственную личность (Рудольф), особенно в критических обстоятельствах. Поэтому давно подмечено, власть – это яд, подвергающий личность коррозии. Из дальнейших произведений («Жук в муравейнике») нам известно, в какой мере яд проник в душу Сикорски.

ЧЕРНЯХОВСКИЙ: А вот этот момент, кстати, описан в монологе Колдуна, когда тот говорит Максиму о соотношении совести и разума. И о том, что «охлаждайте свою совесть. Совесть задаёт идеалы, но разум рассчитывает, как нужно действовать. И поэтому умейте соединить одно с другим». Кстати, Румата начинает действовать в ситуации, когда не просто действия противной стороны затронули и его, а когда, не начав действовать, он перестал бы быть человеком.

МЕЖУЕВ: Думаю, мы совершим ошибку, если будем плутать в вечных проблемах, о которых говорит русская литература, если будем воспринимать Стругацких просто как философствующих, бесконечно рефлектирующих писателей, типа Тургенева. Которые ставят нас перед какими-то вечными проблемами, не решаемыми или, точнее, решаемыми каждый раз заново.

Кажется, Стругацкие – довольно монологичные и идеологичные писатели, несмотря на свой открытый финал. У них всегда, особенно у младшего из братьев, имеются конкретные, определенные ответы на те проблемы, которые они ставят в своих книгах. У них есть программа, которую они разделяют. И, на мой взгляд, в этом споре Максима и Странника, они, конечно, стоят на стороне Странника. Почему? Мы смотрим на действие глазами Максима, мы всё время сопереживаем ему по ходупроизведения, мы, в общем, вместе с ним хотим разрушить кошмарный режим Отцов. И вдруг бабах – в конце повести нам показывается сложность всей ситуации.

Мы вместе с Максимом оказываемся подавлены неоднозначностью ситуации, которая впервые лишь в конце повести в полном объеме предстаёт вниманию, как читателя, так и главного героя. И, конечно, если бы у писателей имелось желание показать равнозначность этих фигур, то перед аналогичной неразрешимой проблемой был бы поставлен и Странник. Между тем, Странник изначально понимает, что, собственно, происходит, и его мир остается целен, а позиции – неколебимы. Плюс, действительно, существует Колдун, который в этом споре Странника и Максима, на мой взгляд, всё-таки встаёт на сторону Странника. И показывает Максиму, что он должен одолеть «нетерпение потревоженной совести».

Кстати, в отличие от повести фильм сделан так, чтобы, в общем, перегнуть палку в сторону Максима. Там опущена тема лучевого голодания, ничего не говорится о 20% жителей страны, обреченных стать шизофрениками после разрушения башен. А Колдун просто показан каким-то инфернальным существом, которое отправляет Максима в неизвестном направлении, скорее всего на погибель. На самом деле у Стругацких он играет роль оракула, предсказывая Максиму, что его сила, в конце концов, будет кем-то востребована. И, в конечном счёте, она оказывается в самом деле востребована Умником, который, как вы помните, испытывая страх за содеянное, начинает использовать Максима в своих целях. Правда, неудачно.

Стругацкие показывают, на чьей стороне историческая правда. И эта авторская «историческая правда», мне кажется, в данной повести на стороне тех сил, которые выступают не за слом порядка, а за его постепенное реформирование, а можно сказать – за его использование в своих интересах.

Окончание >>>



Дата публикации на сайте: 07 августа 2009 г.



комментарии: 0


© Международная Академия исследований будущего, 2007 - 2012
© Создание сайта: Goodsign™, 2007